Григорий Мальков (ironsea) wrote,
Григорий Мальков
ironsea

Молилась

Роса, сверкающая и холодная. Слезинками покрывающая весь луг. Вблизи капли зеленые, прозрачные, а чем дальше, тем серебристее. Мы стоим и ждем, как команды, первых лучей солнца, которые дотронувшись вершины холма, будут заливать его и набегут на луг. А пока за нами стена деревьев рощи. Холодно, через босые ноги холод пробирается выше, но всё-таки пока еще не так холодно, пока не мокро. И вот вершина холма становится ярко зеленой, ярко желтой, пятнышко солнца растет. А она увлекает меня за собой, раздвигая руками высокие стебли травы. А я сжавшись следую за ней, окунаясь в сверкающее холодное море. Точнее всё море достается ей, тут же оседая и впитываясь в платье. Мне остаются лишь мокрые холодные стебли, шершавые, прилипающие к ногам и рукам. И идти нужно осторожно, чтобы не порезать руки и ноги и не наступить на жесткий сухой стебель. А хочется не идти даже, а бежать быстрее. Только секунду назад холодная земля позади кажется родной и теплой, а от холода росы дыхание сдавливается в груди. Быстрее, быстрее, вот вырвались из ледяных объятий, но одежда вся мокрая и дышим судорожно, взбираясь к спасительной верхушке холма уже согретой солнцем. И останавливаемся там, зажмурив глаза от сверкающих бликов солнца на поверхности реки. Теперь обернуться и смотреть на луг - серебряный, блистающий, рассеченный посередине ярко зеленой полосой нашего пути сюда. И вот под лучами солнца роса начинает таять, быстро, волшебно яркая зелень проступает сквозь капли, они тают и поднимаются вверх легким маревом. Белесые языки тумана скрываются в роще между деревьев и там тоже настигаются сверкающими меж деревьев золотыми лучами.
А мы стоим держась за руки, восторженные, немые. Краски, запахи, воздух, холод и тепло вместе, все это не умещается в нас, вырывается наружу с каждым вздохом. Каждое солнечное утро. Каждое.
Потом мы садимся на траву и смотрим на реку, на серебристые теперь уже ряби, на голубое с пушинками облаков небо. А потом я засыпаю у нее на коленях, подсунув себе под нос прядь золотисто русых волос. А она вынимает из моих волос травинки и я так люблю это. Замереть под прикосновениями ее пальцев и засыпать, когда эти пальцы, эти ладони остановятся, закопавшись в волосы, согревая уши и затылок. Я люблю тепло, для меня это награда за утренний подвиг, да, для меня это подвиг - окунаться в ледяную росу и идти по ней захлебываясь мокрым холодным воздухом. Даже когда на небе тучи и мы не идем никуда, я всё-равно просыпаюсь. Лежу в теплой постели думая, как хорошо было бы сейчас попасть туда на холм. Воспоминания о росе заставляют тело покрыться мурашками, съежиться, но я встаю с постели и бегу через улицу. И стучу в ее окно. Она открывает и впускает меня и я ложусь к ней и она гладит мои волосы, пока я снова не засыпаю. Всё лето быть в этих руках - таково было мое детское счастье.
И я помню это до мельчайших подробностей, до каждой детали. Вот сейчас стою перед лугом, уже скошенным, желто-зелено-серым, под зеленым холмом. Ступаю по нему и вспоминаю, как приезжал сюда студентом второго курса. А она уже закончила учиться и работала здесь агрономом. И это было мне смешно. А она была серьезная и конечно другая. Волосы стали темно-русыми, и стрижка короче, и веснушки с лица почти все убежали, только на носу и вокруг него осталось их немного, будто они заняли там оборону и стойко защищаются. И глаза стали другими, больше и грустнее и веселее, непонятно. Помню неловкость нашу, мою, от первой после долгой разлуки встречи. А потом легкость, когда рассказывал о себе, о учебе. И как шли мы по деревне, она чуть впереди, а я за ней. И как пришли мы на любимый холм. И как я хотел опять, чтобы руки ее коснулись моих волос, и носом уткнуться в ее волосы. И как получилось, что двое взрослых больших человека не могут справиться, не могут вместить в себя такую большую, оказывается, детскую любовь. Или этого не мог сделать только я. А вот сейчас как-будто могу, уже совсем большой, старый, так, что поднимаясь на холм, останавливаюсь, чтобы отдышаться. И это смешно и грустно, такой же спазм в груди, как у мальчика в мокрой одежде, заледеневшего. И сейчас огонь в груди и сердце стучит и в висках тоже. Только я один.
Лето после третьего курса было таким горьким. Злым. Я не ходил на этот холм, хотел забыть его, навсегда стереть из памяти. Сидел у бабы Зои, слепой уже почти - правый глаз совсем зарос бельмом, а второй еле видит. И она рассказывает мне. Как она уходила, умирала. Как они вместе ждали машину, и потом медленно шли к ней, как укладывали ее в кузов и ехали в больницу. И как она все это время шептала побледневшими губами. Молилась. Богу. За меня, и за меня тоже. Шептала мое имя в молитве. И назад не вернулась. А я сидел и слушал сжимая кулаки. Молилась! Это сейчас легко слышать, даже вспоминать. А тогда, комсомол... Бога нет. И я был зол - на нее, за это, за то, что молилась, что ушла. На себя, что не обнял ее тогда, не увез. Сжимая кулаки думал - Бога нет, нет, нет.
Уфф. Поднялся, сердце стучит. Успокаивается, успокаивается. Сажусь на траву, смотрю на реку, на заходящее осеннее солнце. Закрывая глаза. Теплый ветер ласкает мои щеки и дрожащие руки. Согревает. Я так люблю когда тепло. Ветер касается меня, ласкает волосы. Шепчет побледневшими губами. И я засыпаю. Ты за меня молилась. И я.
Tags: рассказы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment